Последний раз мы виделись год назад. Год! Целый год! Знакомы были лет уж десять. А если припомнить, так и больше, Чуть ли не пятнадцать. Да что тут говорить, вся юность вместе пережита, сколько всего было! Были деньки, не то что нынче - койка в рабочем общежитии и станок с восьми до пяти. Вечером выходишь с завода и пусто на душе. Ни книг, ни премьеры прошлогоднего фильма в клубе, ни размалеванных пэтэушниц, пахнущих дешевым парфюмом и перегаром, ничего уже не хочется после работы, когда выходишь с проходной. Нет ни желаний, ни выбора. Идешь в общагу. А там два варианта – нажрешься сегодня с Петром и Васькой, или нет, свалят они куда-нибудь на вечер, оставят одного смотреть в грязный потолок. А заполночь припрутся на рогах, пьяные, шумные, разбудят. И притащат ненавистных пэтэушниц, тоже пьяных и ещё более шумных.
Проснулся я рано утром. До звонка будильника. Только он хотел запищать гнусаво, как я его успел прихлопнуть. Итак, сегодня. Конечно сегодня, когда же ещё. И как я вчера не догнал, что сегодня? Ведь ходил на почту. Два раза звонил вчера: во время обеда и вечером, после завода. И не брал никто. Ясное дело – дома не было – весь день бегал, собирался. Приедет сегодня. Это уж окончательно, как пить дать – сегодня.
Я перевёл взгляд с будильника на спящего соседа. Василий сопел, пуская слюни в подушку. Поразительное дело: Приперся в пол-второго ночи и без пэтэушницы. И не шумел даже, а покурил в форточку и уснул. Мистика какая-то с пролетарием. Хотя. Может он её, пэтэушницу, потерял где по пьяной лавочке, или не доходя до комнаты пользовал, где в другом месте, мало ли где. Мало ли что.
Я взял с тумбочки пачку и вытянул зубами сигарету. Закурил. Хорошо Ваське – в вечер. А мне к восьми. Я смесился с койки, открыл тумбочку и достал письмо. За прошлый месяц, последнее. Ещё раз пробежал глазами от начала до конца. Пишет, что в начале следующего приедет. Свадьбу на весну переносит, оттягивает к отпуску моему. Машка зубами скрежещет, но терпит. Ах вот она! Эта строчка: «…не позже как в начале следующего месяца обязательно буду у тебя. Обсудим всё, у меня как раз тебе скоро работка подвернется, будь спокоен…» Ну конечно! Понедельник был - первое число.
Я взглянул на стрелки будильника. Половина восьмого. Завод. А ну его к чёрту- завод этот. Некогда мне сегодня. Вскочив я, я наскоро оделся и выбежал прочь из общаги.
На вокзал. Электричка через пол - часа прибудет. Надо встретить всё-таки, а не то заплутает с непривычки. До вокзала сорок минут ходу, но это для стариков и барышень.
В восемь ноль-ноль я уже был на платформе, и сквозь морозный воздух вглядывался вдаль. Рельсы уходили в обе стороны от меня, убегали в бесконечность налево, в бесконечность направо. Сегодня эти рельсы должны принести ко мне друга, который вырвет меня из осточертевшей рутины.
Через пару минут подошёл поезд дальнего следования. Пассажиры вместе с проводниками в тулупах вывалили из вагонов. Кто перекурить, кто разведать магазин. Но большинство ещё спало. Один из ранних разведчиков подбежал ко мне, спросил:
–Слушай, парень, где тут магазин у вас?
–Да закрыты ещё магазины, рано.
–Вот чёрт, что же делать-то? Четыре минуты стоянка!
–Вон бабка ходит. Видишь?– я махнул рукой в сторону головы состава,- у нее пиво и самогон. Беги, только не торгуйся, бесполезно.
–Спасибо, брат!
И мужик побежал к бабке. Зная что электричка прибудет сразу вслед за скорым, я от нетерпения стал пересчитывать курящих, переминающихся с ноги на ногу пассажиров и проводников. 33. О Боже, долго однако тянутся четыре минуты! Мороз только способствовал нетерпению, не давая расслабиться. Пересчитал вагоны – 13, вместе с рестораном и почтовым, который спешно разгружали, но без головы-локомотива. Вместе – 14. Наконец мужик пробежал обратно, пряча покупку за пазуху, и запрыгнул в свой вагон. Разбрелись по своим местам и проводники. Перрон опустел, состав тронулся восвояси. На минуту стало совсем тихо, пусто и холодно, но вот показалась долгожданная электричка. Я в нетерпении закурил. Как назло электропоезд не подъезжал, а подползал, будто нехотя, нарочито медленно. В конце концов замер, двери распахнулись. Я в панике попытался охватить взглядом все двери электрички и прибывших пассажиров одновременно, но потом осознал что я на платформе один – встречающий. Да ещё дворник, сметавший окурки в кучку. Лешка увидит, обязательно замети и сам подойдет.
Через минуту перрон опять опустел, и снова стало тихо, пусто и холодно. Все прибывшие разошлись – кто на автобусную остановку, кто пешком. Даже дворник, докурив и бросив окурок в общую кучу, ушёл куда-то. Сперва я удивился. Потом бросился на остановку. Каждому заглянул в лицо. На меня смотрели как на дурака.
ДУРАК! – хлопнул я себя по лбу. Ведь это вторая электричка, первая в 6.50 прибыла. Ночная, так называемая. А я утреннюю встретил. Лёшка стало быть на первой приехал. Конечно, что ему вторая, когда он мог раньше. И где же мне его искать? Может он ко мне в общежитие шёл, а я бежал в это время на вокзал его встречать, шерсть на носу! И разминулись естественно. К тому же я через посёлок срезал, а он или по улице, или на транспорте.
Автобус отъехал, и я остался на вокзале совсем один. Взглянул на часы – полвина девятого. Ну и холод, подумал я. И жрать охота до нельзя. Далее передо мной открывалось два пути: перекусить на вокзале в «ударнике», или пешком бежать в городок. Если Алёшка, придя в общагу не застал меня, значит пошёл к бабе Нюре или снял комнату в общаге и там дожидается, рассудил я. Тем более что в последнем письме я так ему и наказал: приедешь, а я на работе, иди к бабе Нюре, третий дом за общагой. Баба Нюра – наша Перис Хилтон. Тридцать лет отработав в Живи Как Хочешь, расселила половину двухэтажного домика, освободив таким образом пять комнат, и, живя в шестой, успешно их сдавала. Ассортимент «гостиницы» был невероятно широк. Количество вариантов съема – бесконечно. Койку, угол, комнату, этаж, чулан или сарай под окном. На час, на сутки, на день и ночь, на месяц или бессрочно. С двух- , трёх- , или одноразовым питанием, или совсем без него. Дрова свои или в общий счёт. При желании можно было договорить и про девочек, и про самогон. Пансион, келья и бордель под одной крышей, в зависимости от желаний клиента. В последнем письме я настоятельно рекомендовал Алешке остановиться именно там, а уже потом искать встречи со мной. Можно также было договориться о постое и с комендантом общежития, всем людям нужны деньги, но там никто не нёс ответственности за вещи. А баба Нюра – несла. За что и пользовалась авторитетом среди клиентов.
Да, именно так я и писал Алёшке две недели тому назад, отвечая на его последнее письмо. Поэтому мондраж охвативший меня на перроне отступил, и я стал терпеливо дожидаться девяти часов, когда откроется привокзальный буфет «Ударник», Внешне успокоившись, я чувствовал, как в душе у меня всё равно бушуют волны. Волны радости от предстоящей встречи. Волнительное ожидание не позволяло стать размеренным, не говоря уж медлительным, каким обычно характеризовали меня знакомые. Не до медлительности мне сегодня – Алёшка приехал! Какой сегодня чудесный день! Топчась у дверей «Ударника», я разглядывал заснеженный пустырь по ту сторону рельс. «Мороз и солнце – день чудесный!» - всплыло в голове, и я осознал что радуюсь. Радуюсь, честное слово, я рад. Радость. Забытое слово, ощущение, будто из другой жизни, из другого мира. Из какой-то прошлой призрачной жизни. Ощущение, не имеющее ничего общего с городком, с работой. С моей жизнью. Но сегодня всё необычно, всё заново! Я вспомнил, как радостно мне бывало раньше, до поселения в городке, этой добровольной каторги. Ведь я раньше жил и радовался. И скорее уж завод с общагой – призрак, наваждение. Дурной сон, похожий на бред, длинною больше года. А теперь я проснулся и снова живу!
Откуда-то из-за сугроба вынырнула буфетчица. Толстая тётка за сорок. Из тех, которым, кажется, вечно около пятидесяти лет, да всё не состариться, а только полнеет и полнеет. И с лицом как у танка. В тулупе, ушанке, валенках, а поверх – передник.
Но в этот чудный день я не смог рассердиться на эту бабу за пятнадцатиминутное опоздание и бронетанковую морду. И сказал искренне и приветливо:
–Здравствуйте!
Она посмотрела на меня как на больного и, ничего не ответив, сняла с двери амбарный замок. Вслед за ней я вошёл в помещение буфета. Сдерживая душевное волнение и стараясь быть спокойным, я разглядывал интерьер затрапезного заведения, ожидая пока тётка заведёт кассу и готова будет меня обслужить. Закончив возню, она произнесла:
–Чё заказывать бум?
–А что у вас из горячего?
–Горячего… Всё холодное, что не видишь? Что в микроволновку засуну, то и будет горячее. Хоть мороженое горячим ешь. Говори, чё заказывать бум?!
Я заказал пару блюд, наименее обветренных и вроде как внушавших доверие своим внешним видом.
–Пить чё заказывать бум?– спросила тётка стуча по кассе.
Пить,– задумался я. А почему бы, раз такой сегодня день, не отметить его начало лёгким вином после завтрака?
–А что у вас есть?
–Водкаконьякпивочайкофелимонад,– дала очередь как из пулемёта.
–А вино есть?
–Вот возьмите Алазань.
Я расплатился и принялся за завтрак. Значит теперь к бабе Нюре, думал я, разглядывая на свет подозрительную жидкость в пластиковом стаканчике. Странная, на вино не похоже. Я понюхал. Отдавало горькой водкой с долей ацетона, и дешёвым яблочным лимонадом. Была-небыла, я выдохнул и осушил. Дрянь.
Поблагодарив, я покинул буфет. На улице меня настигла отрыжка, за который последовал позыв к рвоте, его я впрочем сдержал, хоть и раскаялся в проведённой дегустации.
Значит – к бабе Нюре. Наверное уже поит своего гостя чаем. А мороз крепчал всё сильней и сильней. Хорошо всё-таки что маленько кровь разогнал портвейном, а то на таком морозе и околеть не долго, думал я, поджидая автобус до городка.
Автобус подошёл скоро, весь заиндевевший, с непрозрачными от инея стёклами, гремящим разбитым дизелем. Внутри было как в ледяной кубышке – сквозь стёкла ничегошеньки не разглядеть, но на пару градусов теплее чем во вне. Трясясь, я скакал по снежным кочкам как мустанг. Меня швыряло по всему салону, подбрасывало к потолку как игральную кость в стакане морского волка. Двигатель ревел как Ниагара, поэтому, когда я спросил у кондуктора остановку, то не сумел даже расслышать ответ. А вдруг проехал уже, пронеслось в голове, и я соскочил с автобуса, как только распахнулись двери. Быстро огляделся и тут же понял, что не доехал до бабы Нюры – впереди возвышалась общага, единственное многоэтажное здание во всём городке. За ним, сокрытый этажами тоскливого рабочего быта, сидел Алёшка, пил уже не первый, поди, стакан чая.
А может забежать в общагу сперва?! Просто спросить: заходил или нет? Забегу на всякий пожарный. Мороз по злому кусал щёки, отнимались пальцы от холода. Забегу, заодно согреюсь.
Вихрем я взлетел на свой этаж, толкнул дверь комнаты – заперта. Открыл ключом. На моей кровати уже сидел Пётр, напротив него Васька. Пили.
–Ты чего такой запыхавшийся? Замёрз поди? Чего не вкалываешь-то?
Я ничего не ответил, только махнул рукой и скинул пуховик. В комнате наверняка было не выше пятнадцати, но после мороза казалось что попал в парилку. Вытолкав с середины Петра, я плюхнулся рядом и глубоко вдохнул.
–Отдышался?– спросил Васька – На тогда, выпей, и протянул мне стакан с прозрачной субстанцией. Я понюхал – самогон.
–Что же вы, черти, с утра пьёте? На работу же!
–А сам-то что? Тебе же в первую!
–Да некогда сегодня. Увольняюсь и в Город сваливаю. Достало меня в этом болоте с вами сидеть.
–Да ладно гнать-то! В Город! Ни кола, ни двора, а он в Город, мечтатель.
-Не веришь? Сам увидишь. Ты говори лучше: никто ко мне не приходил?
–Да когда? Лучше бы на вахте спросил, мы сами полчаса как проснулись.
–И уже пьёте… Значит никто.
– Да нет, никто. Ты пей Матросов. Да не нюхай, а пей.
Я принял стакан и осушил. Гадость. Чекушка по червонцу, та ещё отрава.
–Да и кто к тебе приходить мог?– рассуждал Василий, – Разве что с завода ищут, если не предупредил. Предупредил?
Я отрицательно мотнул головой.
-Но нет, даже с завода не приходили. Да тебе внизу бы сказали. Ещё плеснуть?
Я почувствовал как по желудку расползается тошнотворная горечь.
–Закусить дайте!
Передо мной поставили открытую банку тушёнки.
–А я сегодня не пойду,– важно сказал Василий. – Да и чего, дурак я, в морозище такой ходить куда? В такой климат сидеть надо в родной общаге, да самыча попивать. Я же вчера дураком не был.
–Неужели, – спросил я.
–Да-а. Я ж, не будь дураком, охмурил эту пробдядь Ритку.
–Медсестру, штоль?
–А как же! Так что будет мне справка и больничный с оплаченным самогоном.
–Ну, шнырь Васька!– похвалил Пётр.– Умеешь вильнуть.
На полминуты повисла тишина, затем оба пролетария подняли на меня глаза:
–Чего-то ты шабутной сегодня, не как всегда.
Я объяснил, что сегодня ко мне приехал Алёшка.
–Ну, давай тогда за Алёшку твоего выпьем. Друг детства говоришь?
Стаканы были наполнены и осушены. Я оделся и стал уходить. Надо было скорее бежать к бабе Нюре, некогда рассиживаться с этим пролетариатом.
–Ты Лёшку своего, это, то самое, приводи сюда-то, познакомимся, спрыснем встречу вместе. Друг моего соседа – мой друг,– сказал Вася мне вслед.
–Это не знаю, мы у Нюры скорее.
–Ну, как знаешь, бывай.
–Давайте,– попрощался я и покинул комнату, а затем этаж и общежитие. На крыльце чуть не уронил в впопыхах почтальоншу. Извинившись, побежал дальше, а она ещё какое-то время окликала. Я махнул рукой и уже огибал общежитие, а она всё что-то кричала. Ругалась что ли? Газет я не выписываю. Журналы тоже перестал. Переводов-телеграмм не жду.
Я взглянул на часы: половина одиннадцатого. Вот время летит, когда делом занят, не то что на заводе – стрелки будто привязаны к цифрам. Ни до обеда им не доползти, ни до отбоя. Зря я этот самогон пил после портвейна. Но согревает. И прекрасные чувства в душе будит, хотя на организм как хинин. Ну да ладно, в такой день не страшно. За встречу ещё коньячка возьмём. Вот это напиток! С каждым прожитым годом лишь развивается к нему вкус. Не то что местная бормотуха: раз стоит перепить – пару месяцев о ней будет даже думать тошно.
Ну, всё! Прощай городок, прощай заводишко, прощай общага. Горите вы синим пламенем – не жалко. Последний день-другой ступает моя нога здесь. Аривидерчи, так кажется.
Сегодня же надо будет написать заявление об увольнении. Так и представляю: бешеные глаза на меня смотрят после прогула, жалобных оправданий ждут, а я заявление в морду ему, не успеет пасть открыть чтоб наорать. Пусть теперь других дураков ищут, а с меня хватит. Умываю руки. Сматываю удочки. Сжигаю мосты.
Вот уже показался постоялый двор бабы Нюры. Скорее туда, постучать, обнять Алёшку. Поднять на руки. Затем он меня, помериться силами – кто дольше. Потом долго бить друг друга по плечам и смотреть в глаза, не находя слов, а только выкрикивая бессвязно имена и ругательства. Ну вот, сто метров осталось. Душа плясала в теле, я с трудом сдерживал ноги чтоб не побежать.
Домчал, постучал. Баба Нюра открыла. Я не сразу подобрал слова, от волнения не знал как спросить. Что-то мыча вошёл в прихожую, отдышался. Баба Нюра непонимающе смотрела на меня. Собравшись с мыслями, я выпалил:
–Лёшка у вас?
–Какой Лёшка? У меня их много бывает,– спокойно уточнила баба Нюра.
–Да мой Лёшка, какой же ещё! На черта мне какой-то, мне своего подавай! Здесь?
–Да какой именно, фамилия какая у него? Иль ты перепил, молодец? Несёт-то от тебя знатно.
–Да это так, ерунда,– я махнул рукой.– Пешков – Лёшка мой. Пешков фамилия его. Ну, отвечай же, старая, приехал, знаю! У тебя, или вышел куда?
–Когда приехал?
–Утром сегодня, где он?!– я начал повышать голос, раздражаясь на непонятливость старухи.
–Нет, парень, никто сегодня не останавливался у меня. И вчера такого не было.
–Как нет?!
–Говорю нет! Что я, по-твоему, не знаю кого на постой устраиваю? Не было Пешкова Алексея. Ни сегодня, ни вчера, и вообще на памяти моей не было.
Я, ошарашенный плюхнулся на стул у стены. Как не было? Но где же? Не дошёл? Или в общаге. Сказали бы. Я поднял глаза на бабу Нюру:
–Ты меня, старая, не путай, вспоминай давай!
–Да что с тобой, окаянный! Не было говорю. Точно перепил, за чертями гоняешься!
Сама ты – ведьма, подумал я, но вслух говорить не стал. Надо разобраться, должно тут быть объяснение. Не может старуха путать, тем и славится, что каждого постояльца сразу запоминает, раз и навсегда. Что-то разгорячился я, набросился, не виновата она, что Лёшка к ней не пришёл. Если не здесь, значит в другом месте находится. Логично? Закономерно. Найдем. И я взглянул на часы – двенадцать.
Баба Нюра выжидающе стояла надо мной. Я огляделся по сторонам. Прихожая имела довольно убогий вид, но я-то знал, что есть у бабы Нюры и комната-люкс, и вполне приглядная кухня. Я поднял глаза на хозяйку.
–Накормить?– догадалась она.
–Да, пожалуйста.
–Пошли. Только наличные,– она отправилась на кухню.
–Конечно,– я последовал за ней.
Через пятнадцать минут передо мной уже дымилась тарелка со щами, лежал нарезанный хлеб и колбаса.
–Пить сготовить чего?
–Да, давай свой фирменный.
Когда я доедал отменные щи, на столе появился покрытый инеем графин с водкой собственного приготовления. Лучшее пойло в округе. Даже пойлом назвать нельзя – нектар, амброзий. Баба Нюра готовила отменно и закуску, и напитки любой крепости. Ни в одном ресторане мира такого не сыщешь. Пообедав на славу, я налил стопочку водки, положил кусочек колбаски на хлеб и достал было сигарету чтобы закурить, но услышал:
–Ты что, милок, порядка не знаешь? Ешь-пей, но тут не дыми, кухня всё-таки!
Я извинился и вышел в прихожую, отыскал ведро, служившее урной и пепельницей одновременно, и закурил. Действительно, курить на кухне у бабы Нюры строго запрещалось, как и в коридорах. Только в некоторых, для курящих, комнатах, сортире и прихожей. В гостинице всеми путями и средствами поддерживался статус самого приличного места в городке.
Все-таки непонятно: почему Алёшка не приходил сюда. Куда он мог завернуть? Городок-то – и заворачивать некуда. Но зайду я всё-таки в общагу, уточню, может сказать забыли.
–Выпив стопку, я оделся и наказал бабе Нюре:
–Если придёт Алёшка, ты ему самый лучший приём уж. Друг он мой, понимаешь, год не видались. А так всю жизнь вместе, не разлей вода. И ему передай: чтобы он от тебя ни ногой! Я приду, сам пусть ждёт. Всё, спасибо, баб Нюр, до скорого.
И я вышел на мороз. Короткое зимнее солнце уже успело миновать свой низкий зенит и начинало клониться к линии горизонта. В одну сторону – заснеженные поля без конца, в другую частные домишки, а за ними снова пустырь. Впереди общежитие, дальше – завод. За спиной, пожалуй, лучшее, что есть в городке – дом бабы Нюры. Да и то на фоне общей безысходности. На безрыбье – и рак – рыба. А по большому счёту, тот клоповник, что и общага, только частный, а не государственный, и от того в лучшем состоянии.
Ух, до чего осточертели мне эти окрестности, сжёг бы и не пожалел всю округу. Точно Бог забыл про это место в России. Даже церкви нет. Да и не было никогда. Большевики построили завод, ПТУ и при нём общежитие. Завезли людей. Живите как хотите, а про Бога забудьте. Строители нового хреновы. Проклятое местечко. Самое время сваливать, больше ни дня бы не вынес, честное слово! Удивляюсь, как до сегодняшнего утерпел. Завтра же уезжаем. Лёшку расцелую, отметим встречу и долой отсюда. Новая жизнь. В Городе для начала и у Лёшки пожить можно. Он сам наверняка первым делом предложит. Недельку перекантуюсь, а там работу найду и сам снимать буду. Молодожёнов долго стеснять неудобно. Это хорошо, что они свадьбу отложили. Свободного Алёшку встречу, неженатого повидаю, а то потом всё – другая жизнь, другой человек. А ведь я – дурак – их познакомил. Как всё серьёзно обернулось. Ну ничего, я в долгу перед нацией не останусь, только обстроюсь – тоже женюсь. В городке даже девушку порядочную не найти, сплошное быдло. В деревне гораздо лучше чем здесь. Не поселок, а Содом какой-то. Всё прогнило. Души человеческие так прогнили, что кажется, будто вонь стоит. Сам гнить начинаешь.
Ну и мысли у меня! Как река, текут куда захотят, бесконтрольно. А я – бревно в этой реке, подхвачен вонами и подвластен теченью. И с каждым стаканов поток всё быстрее. Ну надо же, скоро стихами начну про себя говорить. А строчки стоит запомнить, красиво получается. Я повторил шёпотом строки. Красиво.
Волнение в душе продолжалось. Но теперь я понимал, что это не буря в стакане, а река. Поток сознания, разбуженный приездом Алёшки, и подгоняемый алкоголем. В сравнении с той апатией, что уже стала привычной, это состояние это… это нечто. Даже подходящие слова в голову не приходят. Только образы, картины. Фейерверк. Как в детстве: красочный-красочный, огромные цветы распускаются в новогоднем небе, и ты, холодея от волнения, прижимаешься лицом к холодному стеклу окна, а в комнате за спиной взрослые не спят и кричат что-то, будто оглохли, одно и тоже друг-дружке одновременно, а потом звон, такой тоненький, хрустальный и опять вспышки, хлопки, крики…
Наслаждаясь потоком образов ощущений, я сам не заметил, как оказался перед дверью своей комнаты. Не смог вспомнить даже предъявлял ли пропуск внизу, или так пролетел. А кто сегодня на вахте? Не, этот бы не пропустил без проверки, принципиальный коммунист старой закалки. До сих пор в КПРФ и матом кроет всё кроме марксизма-ленинизма. Да сталинизма. Старожилы говаривали, что он сотрудником органов был. Но не стукачом даже, а прямо приходил к несознательному элементу в комнату и в лицо говорил чем тот противен советской власти. Если бедняга не одумывался, то получал проблемы с этой самой властью. Как правило, старожилы после своих рассказов начинали удивляться: почему же его никто не прирезал? И даже не избил ни разу, кажется. Уважали видать, за то что не стукач, а прям. Или боялись. Хотя жители общежития никогда не обладали страхом. И верой.
И к чему это я? Передо мной была дверь. При чём здесь КПРФ? С чего меня понесло в эти рассуждения, уже минут пять небось стою перед дверью. Ах вот к чему! Табличка с номером комнаты была классического красного цвета, как подобрана, одного со знаменем бывшей моей Родины. Я вновь подивился шаловливости своих мыслей сегодня. Однако это даже приятно, после беспрерывной тоски.
Я зашёл в комнату. Васька с Петром сидели друг против друга, только наоборот: Васька теперь на моей койке, а на его – Пётр. Поменялись. Оба уже были весьма и весьма окосевшими от бормотухи. И когда успели?
–И когда вы только успели так насвинячиться?
Пётр перевёл свой мутный взгляд с Васьки на меня. Криво улыбнулся:
–О-о! Матросов! Здорово, как жизнь?
Я спросил, не заходил ли Алёшка.
–Одни мы, Матросов. Одни. Одни в целом свете. Ни Алёшки, ни Антошки,– Пётр посмотрел на Ваську, затем опять на меня и добавил, подумав,– ни Гошки, ни Серёжки. Никого нет. Да и нас нет. Никого нет. Вот я глаза закрою, и никого не станет. Оп!
Пётр продемонстрировал. Плохо дело. Было у этой бормотухи побочное действие – экзистенциональное восприятие действительности после первых двухсот грамм. Доказано экспериментально неоднократно. Даже самый коренной, племенной, так сказать, пролетарий начинал рассуждать об иллюзорности окружающего мира. А в случае передозировки зелья, пытался доказать это на практике. Были летальные случаи. К счастью Пётр находился пока в стадии теоретизирования.
–Петь, открой глаза, я тебя вижу.
–Матросов, тебя же нет,– говорил экзистенционалист с закрытыми глазами,– я не могу тебя слышать. Это глюк.
Пётр приоткрыл левый глаз и добавил:
–Глюк ты, Матросов. Оп! И нет тебя!
Я плюхнулся на койку. Заскрипели пружины. Пётр распахнул глаза и заговорил дурным голосом материалиста:
–Мать твою! Тише ты, укачивает! Я чуть не сблевал!
–Значит не было ко мне никого?
–Не было, успокойся. Вась! Не спи, обморок!!
Василий встрепенулся, заметил меня.
–О-о! Здорово! Ты что, уже отработал? Кончилась смена? Это мы сидим столько? Ни хрена себе!
Ну и рожи, подумал я. Смотреть противно. Надо же за час какой-то успеть так набубениться. В сопли!
Ладно. Некогда мне в свинарнике сидеть. Надо Лёшку продолжать искать. А то время идёт. Теперь каждый час, каждая минута до встречи – потеряна безвозвратно, останется в прошлой жизни. Пора начинать новую эру. Поставить верстовой столб на дороге жизни, чтобы стало ясно: куда – вперёд, а куда – назад. Где было «зря», и где будет «Жизнь». А там уже ехать в нужном направлении.
Я достал из тумбочки лист бумаги. Нашёл ручку. Написал заявление. Поставил дату и подпись. Пётр вырвал у меня бумагу с намерением прочитать. Через две минуты отдал, так и не сумев сфокусировать взгляд, Василию. Тот сперва не мог найти сторону на которой было написано. Наконец обнаружив чернила, стал вращать лист по часовой стрелке. Прокрутив на 360°, выругался и проделал тоже самое в обратном направлении. Так и не прочитав, отдал мне, пробормотав что-то на ломаном английском.
Взяв заявление обратно, я плеснул себе самогона и выпил. Будто очнувшись ото сна, пролетарии тоже стали суетясь наливать, затем пить. Тьфу ты! Ну что за люди! Мне уже становилось не по себе от одного их вида. Надо уходить. Заявление готово. Куда идти? Самогон мешал сосредоточиться. Надо решить в тепле, в комнате, а потом идти, мелькнула мысль. И я стал решать.
Экзистенция. Эклектика. Экология. Экономика. Эксперимент. Эксплекация…
О чём бы это?..
Эмотивизм. Эмпиризм. Эмпириокритицизм. Эмпириомонизм. Эмпирио-символизм…
Да что же это такое? Чорт меня побери! Надо сделать над собой усилие. Ну-ка…
Эпигонство; Эпиграмма; Эпиграфика…
Нет, не то! Ну же сосредоточься, Матросов, давай!
Эпидемия, эпилепсия, эпистолярность, эпитафия…
Ну! Почти в точку, где-то здесь, напрягись!!
Эй! Эрудит! Водку будешь?!
Кто здесь? Ладно, неважно, продолжай своё! Кажется вот:
Водкаконьякпивочайкофелимонад!!!
Оно!!?
Я открыл глаз. Пётр тормошил меня. Перед глазами качалось его расплывчатое лицо.
–Эй! Матросов, мать твою! Держи,– он протягивал мне стакан.
Я принял и осушил. Дрянь. Что со мной? Уснул что ли? Или задумался? Бред какой-то. Всё. Ухожу.
–Давайте парни, я пошёл,– я встал с койки, накинул пуховик и вышел вон, оставив за спиной два вопросительных мутных взгляда.
Надо же было так задремать,– спохватился я взглянув на часы – четыре, даже пятый. Я мысленно подивился который раз образу жизни своих товарищей: проводить лучшие годы бытия в таком тумане. Впрочем, какие они мне товарищи! Гусь свинье не товарищ. Не для того я родился на белый свет, чтобы сгнить заживо в этой общаге. Ведь мозгами-то, слава Богу, не обделён. Учёба в школе давалась, помню, запросто. Легко так давалась… как шлюха. Не гранит, а так, конфетка. «А литературу помнишь?», раздалось в голове. Как же, помню, ответил я. Один из любимейших предметов. Как я зачитывался классиками русской прозы! Толстой граф, Толстой Алексей, Фёдор Михайлович, Михаил Афанасьевич, Антон Палыч, Иван Сергеевич. Передо мной всплыл целый мир – «Анна Каренина», «Петр Первый», «Преступление и наказание», «Мастер и Маргарита»… А «Записки…»! А «Яйца», «Сердце», «Идиот»! Целый мир, огромный и прекрасный, созданный гениальнейшими умами, даже более красочный чем настоящий, всплыл из недр моей памяти, ни капли не потускневший за все года и не умалившийся нисколько, будто лежал и ждал своего часа. Но не хранился, покрываясь пылью, а тихо себе жил, и вот – предстал во всей своей красе. «А как же поэзия?» Ну конечно, поэзия! Серебряный Век, столь разнообразный и многоликий, как он бередил мою молодую душу! Сперва Владимир Владимирович, а потом Сергей Александрович, Николай Степанович, Николай Алексеевич. Всё, до последней строчки случайно неоконченного черновика перечёл, что только было издано. Да и не издано. Рукописный Хармс например, Хлебников, Кручёных,
Которых не так-то легко найти.
Так, к чему бы всё это? То есть – куда это я бреду? Давай-ка сосредоточься! Сейчас сосредоточусь… К бабе Нюре? Нет, наоборот удаляюсь. На вокзал? В другой стороне. Где же это я? Ах да! Посёлок. Но зачем я здесь? Какой многосмысленный вопрос, между прочим. По ошибке что ли? И если да, то по чьей воле: своей или Божьей? Господи Боже, где ж мой Алёшка?! Вот и ответ на все мои вопросы, сам выскочил, как шлагбаум на переезде. Зазвенел тревожный колокольчик.
Затем я тут, чтоб Алёшку отыскать. Раз я уже нахожусь здесь, стало быть тут и стану искать. Частный сектор. Название-то какое дурацкое. Дома, дома, не видно не хрена. Но где-то здесь, хоть это ясно. А день между тем был на исходе, в том смысле, что солнце садилось, уступая место сумеркам. Те разливались кругом, как чёрная акварель в стакане воды. Или, нет, пожалуй, как заварка в кипятке – чёрные сухие листочки выпускают из себя кофеин, как спрут чернила. Только вместо заварки был белый снег, он-то и выпускал на свободу эту тьму и муть, стоило благородному светилу отвести от мерзавца свой лучезарный взгляд. И вот он, подлец, распускает в эфир слюнявые нюни, а только что на свету притворялся чистым и нежным. Но теперь-то я увидел его подлецкую сучность. Да меня голыми руками так не возьмёшь! На кривой не объедешь! Русские не сдаются, не будь я Александер!
Отыщем мы Лёшку, Матросов, не бойся. Что там в сумерках за человек идёт ко мне? Вроде как он, пойду на встречу. Двинувшись на встречу объекту, я вскоре понял, что он движется не ко мне, а наоборот. Как быстро темнеет однако! Врёшь, не уйдёшь! Я прибавил шагу, и объект стал приближаться. Может окликнуть, чего бегать? Нет, если он, то сюрприз ему будет – нагоню и ка-ак хлопну по плечу, перетрухнётся в темноте посреди незнакомого посёлка! А тут я ему в лицо:
–Здорово, дружище!
И тут уже не от страха, а с радости обделается. Ну же, пятьдесят шагов каких-то. Ух, и быстро же темнеет! Русская зима… Тридцать, двадцать пять. Он как будто шаг замедлил, больно быстро я нагоняю… Десять…
Тьфу ты, мать твою! Передо мной заснеженный колодец, которым и летом-то никто не пользуется. Стоит себе посреди посёлка, чернеет гнилыми брёвнами, а засыпать некому, мать их! А я-то как умудрился забыть что здесь колодец? Сотни раз мимо хаживал… Растяпа…
–Здорово, дружище,– меня неожиданно и сильно хлопнули по плечу. Я от испуга вздрогнул и обернулся.
Передо мной оказался какой-то пьяный тип в тулупе и валенках.
–Дай закурить, друг!
Я угостил тулуп. Валенки перетопнулись, и он закурил. Выпустив струю дыма мне в лицо, сказал (уже совсем стемнело):
–А теперь давай проваливай отсюда. Живо!
И действительно, чего в такую темень в посёлке искать, кроме как поножовщины, размышлял я, быстро шагая прочь. Больше половины поселковых – безработная шпана, дети спившихся комсомольцев, строивших этот проклятый завод, чтоб он провалился.
Я шагал всё быстрее и всё дальше, а тулуп оставался позади и позади, темнота насыщалась густотой, плотностью. Редко где мелькали огни. Впереди же меня ожидала полнейшая тьма. Наикромешнейшая! Лес. Конец посёлка и цивилизации притаился там. Значит, не туда я двинулся. Обратно через посёлок? А валенки с тулупом, не дай Бог? Зарежут, как звать не спросят. Я растеряно стоял на краю чёрной бездны и думал что предпринять. Бездна жадно облизывалась, глядя на меня. Наконец решил обойти посёлок через пустырь, сбоку. Там не светлее, но зато нет никого, и потому спокойней. А ориентироваться всегда по трубе завода можно. По маленькой красненькой звёздочке. Горит по ночам как звериный глаз, чтобы ангелы небесные, брезгуя ею, облетали стороной чёртов завод.
Чёртов завод, все мысли к нему сводятся, размышлял я. Как дороги в Рим. Или как там до революции было – чортов. Чортовъ.
Вон она – красная звёздочка-глазик, мерцает в кромешной мгле и тиши. Как маяк. А я что же выходит – моряк? Опять глупость какая-то. И опять всё около завода, клин на нём что ли сошёлся. Или как там правильно: свет клином сошёлся.
Идти по околице невероятно тяжело. Снег чуть ли не по колено, никем не топтаный, нехоженая дорога, как пески Сахары. Несмотря на дикий мороз, я пропотел до нитки. Через час передо мной предстал постоялый двор. До строения осталось на более ста метров. И тут у меня закололо в левой стороне груди и пониже справа. Боже, как больно, будто нож вонзили… Я повалился на снег, глубоко и тяжело дыша. Только бы доползти, хоть на локтях. Я посмотрел на окна, светившиеся приятно жёлтым. Свет горел в комнатах у хозяйки и в угловой – люкс. Ну конечно – люкс! АЛЁШКА! Только бы доползти… Я пополз.
Минут через пятнадцать я вскарабкался на крыльцо, распахнул дверь и проковылял через предбанник. Вошёл.
Баба Нюра, через минуту примчавшаяся, обнаружила меня, подпирающего стену её коридора. Не в силах совладать с дыханием и ватным языком, я старался как можно отчётливее сказать ей:
–Давай меня веди сразу к Алёшке!
Но она будто не слышала или не понимала, или я был слишком невнятен. Причитая и суетясь, она провела меня на кухню, где и усадила.
–Что ж ты, касатик, лица на тебе нет, смотреть страшно! Прямо не живой, Господи! И мокрый весь, как из бани, и дышишь-то еле-еле. Посиди, переведи дух.
Я опустил веки и услышал как бешено бьётся моё сердце. Пульсирует в ушах и по всему телу. Волнообразные толчки заполняли всего меня. От темноты закрытых глаз ещё более подурнело. Зарезали, подумал я.
–Какой тулуп, какие валенки, милок, о чём ты? В себе ли? Что ты там себе под нос бормочешь? Сейчас я тебе чайку свежего, потерпи, полегчает.
Суки, неужели зарезали? Я в отчаянье крикнул из последних сил:
–Лёшка!
–Тихо-тихо, потерпи милок, не буйствуй, дух переведи,– успокаивала меня баба Нюра.
Я осмотрел себя. Пуховик изодран на груди и правом боку, но крови нет. Пальцами ощупал дыры на одежде – нет, не ранен. Слава Богу…
Надо собраться с мыслями. Поспать бы сейчас. Последний раз спал по-человечески не помню когда, завод все соки высосал. Да еще соседи эти, непоседы. Сами балагурят, не спят и другим не дают. Баба Нюра куда-то вышла. Сейчас отдышусь, она вернётся, попрошу отвести меня к Алёшке.
Тут я заметил перед собой дымящуюся кружку чая и бутерброд. Сражу же я осознал, что давно уже не ел и весьма голоден. Вот спасибо хорошо. Я принялся за чай и еду.
После того, как я подкрепился, и с мыслями собраться стало легче. Я вышел было уже на лестницу, чтобы подняться к Алёшке в комнату, но вспомнил, что забыл расплатиться за чай. Вернувшись на кухню, я не в силах дожидаться появления хозяйки, оставил деньги на столе, рядом с пустой посудой, и, наконец, поднялся к заветной двери. Если бы не отвратительное самочувствие, и, хоть и притихшая, но не прошедшая до конца боль в боку и груди, я бы взлетел по лестнице как на крыльях. А на самом деле я с трудом, кряхтя, поднимался держась за «раны». Вот она – эта дверь. Постучать или нет? Я замешкался, занёс руку, чтоб постучать, но раздумал и толкнул дверь. Дверь открылась. Медленно, со скрипом. Я вошёл. Комната была озарена мягким, желтовато-тёплым светом, очень уютно, по-домашнему. Я огляделся. Свет исходил от настольной лампы в тряпичном абажуре, побитом молью, но ещё несшем след былой роскоши. И только теперь я понял насколько устал, почувствовал, что силы мои иссякли, закончились, нет больше их. В груди что-то будто оборвалось, как слишком натянутая нитка – раз!, и оборвалось. Поглаживая больное место, где как опустело, я прошёл к неубранной кровати-полуторке и сел, прислонив голову к стене. Что-то легче мне от чая не стало, думал я, разглядывая цветочки на пожелтевших обоях. Хоть помирай теперь. Никак отравила меня старая? Баба Нюра, неужели? Но с чего бы мне, молодому-здоровому, валиться как суслику? Ох тяжело. И у сердца пустота щемящая, как вакуум. Будто всё что в душе было, выкачали, сволочи. За что, за что же вы меня так? А? Что я кому сделал, кто мне ответит, Господи, за что?! Хотелось расплакаться, но я не смог, только горло свело скулящей судорогой. Господи, Господи, Господи…
Волхов, зима-весна 2006.
Создано: 2006 зима
Опубликовано: 2010-01-25
